Закрытости от мира сопутствует «хитро созданная и глубоко обдуманная система государственной жизни», с многочисленными запретами, регулирующими порядок (два слова - «система» и «порядок»
- проходят через все описание). «Не велено» - типичный ответ чиновников: «Они всего боятся, все им запрещено».(272) Именно эта система лишила страну здоровых соков, «которые она самоубийственно выпустила, вместе с собственной кровью, из своего тела, и одряхлела в бессилии и мраке жалкого детства».(277) Японцы виделись Гончарову нацией с древней культурой и богатой историей, чей рост был искуственно остановлен, а дух пленен. «Здесь почти тюрьма и есть, хотя природа прекрасная, человек смышлен, ловок, силен, но пока еще не умеет жить нормально и разумно», то есть, следуя логике книги, - цивилизованно. Если у Головнина, проведшего в плену у японцев более двух лет, тюрьма- клетка, в которой пленник содержался, описана как примета суровой реальности, то у Гончарова «тюрьма» становится ведущей метафорой «мира Японии». Синонимы тюрьмы - плен, западня, путы, клетка... - встречаются неоднократно в описании этой «страны несвободы».
-
Совершенно очевидно, что столь четкий и зрелый диагноз не мог родиться только из наблюдений путешественника, хотя бы и объехавшего вокруг света. Решающее значение имел опыт осмысления родной страны
- России: и до путешествия, и на страницах самой книги. В данном контексте важны не столько картины России в воспоминаниях путешественника и не описание «уголка России» - фрегата и его обитателей, сколько влиятельное присутствие самого образа России при формировании гончаровской Вселенной.
В сравнении двух стран главным оказывается не географическая близость, принадлежность к одному материку - Азии, хотя Гончаров напоминает о сходстве с «нашими же старыми нравами» в бытовом обиходе Японии и дает такое объяснение: «В эпоху нашего младенчества из азиатской колыбели попало в наше воспитание насколько замашек и обычаев, и сейчас еще не совсем изгладившихся, особенно в простом быту».(374) Но подобные сходства писатель неоднократно подмечал и в среде китайцев и даже у африканских народов, рожденных в другой «колыбели».

Сопоставление Японии с Россией идет по линии политических, идеологических и психологических координат. Образ Японии - феодального, бюрократизированного, «закрытого» и отсталого государства создавался с безусловной оглядкой на Россию времен Николая Первого - «старую Россию» в контексте гончаровской Вселенной. Эта обломовская страна, которая в начале книги еще обладала для путешественника обаянием неразбуженности и сердечности, но постепенно, переосмысляясь под знаком Прогресса и Цивилизации, обретала черты, соответствующие историческим реалиям. И Россия, и Япония в средине 19 века пожинали горькие плоды долгих лет неподвижности и изоляции (эпоха николаевской реакции - «Эдо период»), находились в глубоком кризисе. Япония стояла на пороге открытия торговли с Западом и последующей буржуазной революции Мейдзи. Россия накануне поражения в Крымской войне и эпохи реформ Александра Второго. В. Шкловский справедливо заметил о «Фрегате Паллада»: «Кризис, обозначившийся Крымской кампанией, скрыт, но глубоко существует в этой книге путешествий и определяет все течение повествования так, как подводные горы и отмели изменяют направление морских течений».